Эмили Браун
Мне нельзя забрасывать воспоминания "на потом", иначе они черствеют и делаются настолько неудобоваримыми, что их тошно не то что перечитывать, но и вообще писать. Это еще усугубляется тем, что комната, в которой я сейчас нахожусь, наполнена ненужными мне звуками, запахами и цветом: через открытое окно ко мне льётся чей-то истерический смех, а через дверь - гул беседы на кухне. Я пахну кокосом, а воздух, всё им же наполненный, танцует в искрящемся тепле новогодних гирлянд, и всё это ужасно не подходит ни моему настроению, ни тону письма, который я хочу задать. Я не говорю, что мне надоел уют, по которому я, как-никак, скучала в той своей квартире, но его недостаточно для плодотворной творческой деятельности или хотя бы для более-менее внятного самоанализа. Им я не занималась вот уже недели две.

Вместо того чтобы писать о событиях последних недель, я вдруг начала копаться в своей манере письма. Я, наверное, слишком от него отвыкла, потому что теперь я то и дело задумываюсь о подходящем слове, о более выгодной грамматической и синтаксической конструкции, чтобы текст не казался сухим и механическим. В "Тропике рака" Генри Миллер пишет так, словно и сам мозг его соткан из миллиарда тех лоскутков тонкой извращённой фантазии, которыми наполнено каждое его высказывание. У меня же это оскудевшая мель, не дающая теперь зачерпнуть и капли чего-то захватывающего. Я чувствую рамки в своей голове. "Потоку сознания" не суждено излиться за их пределы, потому что моя память иссохла, вдохновение обленилось и перестало по ночам откидывать одеяло, требуя присоединиться к торжеству воображения, - оно просто ложится рядом и сладко засыпает, чтобы потом вместе со мной задохнуться в очередном тревожном кошмаре о складе и дражайшем В. Я нащупываю этот каркас застывших мыслей внутри мозга, и как бы я ни разминала его, глинистым плещущим берегом он не становится.

"Я люблю все, что течет", -- сказал великий слепой Мильтон нашего времени. Я думал о нем сегодня утром, когда проснулся с громким радостным воплем; я думал о его реках и деревьях, и обо всем том ночном мире, который он исследовал. Да, сказал я себе, я тоже люблю все, что течет: реки, сточную канаву, лаву, сперму, кровь, желчь, слова, фраз. Я люблю воды, льющиеся из плодного пузыря. Я люблю почки с их камнями, песком и прочими удовольствиями; люблю обжигающую струю мочи и бесконечно текущий триппер; люблю слова, выкрикнутые в истерике, и фразы, которые текут, точно дизентерия, и отражают все больные образы души; я люблю великие реки, такие, как Амазонка и Ориноко, по которым безумцы вроде Мораважина плывут сквозь мечту и легенду в открытой лодке и тонут в слепом устье. Я люблю все, что течет, -- даже менструальную кровь, вымывающую бесплодное семя. Я люблю рукописи, которые текут, независимо от их содержания -- священного, эзотерического, извращенного, многообразного или одностороннего. Я люблю все, что течет, все, что заключает в себе время и преображение, что возвращает нас к началу, которое никогда не кончается: неистовство пророков, непристойность, в которой торжествует экстаз, мудрость фанатика, священника с его резиновой литанией, похабные слова шлюхи, плевок, который уносит сточная вода, материнское молоко и горький мед матки -- все, что течет, тает, растворяется или растворяет; я люблю весь этот гной и грязь, текущие, очищающиеся и забывающие свою природу на этом длинном пути к смерти и разложению. Мое желание плыть беспредельно -- плыть и плыть, соединившись со временем, смешав великий образ потустороннего с сегодняшним днем. Дурацкое, самоубийственное желание, остановленное запором слов и параличом мысли".

Мне нужен Миллер. Мне нужно больше Миллера. Он - глоток свежего воздуха, впихнутый в мои лёгкие, он - то ли мутная, то ли свежая вода с помесью, способная вернуть мне живость и влагу разума. Скорее всего, Ремарк, выжидающий своего часа на полке, подождёт ещё со своей "Триумфальной аркой", пока я буду дальше упиваться миллеровскими "Тропиком Козерога" и "Чёрной весной".